Хроники Аальхарна: Изгнанник. На границе чумы. Охота на льва

Сабля была приметная, с алой оплеткой и кокетливыми кистями. Охранцы ее узнали и сделали шаг назад, однако собственных сабель не выпустили.

«Да что ж все по плохому‑то идет?» – устало подумал Шани и приготовился драться всерьез.

Впрочем, на этот раз вступать в бой ему не пришлось. Одна из дверей открылась, и Шани услышал сварливый голос Луша:

– Нигде от тебя не скроешься, святоша.

– Я счастлив, что вы это понимаете, ваше высочество, – откликнулся Шани.

Охранцы расступились, и он увидел принца. Сонный, в бархатном домашнем халате до пола, тот стоял в дверях и смотрел на Шани с сердитым недоумением, словно не понимал, как это декана инквизиции угораздило сюда добраться.

– Ладно, – сказал принц охранцам. – Ступайте отсюда. И завтрак накрывайте, ко мне братец изволил приехать. Праздновать будем, пировать будем. Вина несите, да побольше!

«А ведь он и отравить может», – подумал Шани, когда сел в компании принца за богато накрытый стол.

Луш не соблюдал постов, и на тарелках можно было увидеть и смуглые куриные ножки, запеченные с травами, и фрикадельки, и нашпигованного кашей и колбасками поросенка, и густые ароматные соусы.

Подцепив серебряной двузубой вилкой крылышко цыпленка, маринованное в меду, Шани отправил в рот небольшой кусочек, но ничего подозрительного не обнаружил. Вполне возможно, принц был честен. Хотя…

Губы и язык стало слегка пощипывать, и это ясно говорило о том, что цыпленка мариновали вместе с гарвишем – местным растением, которое в кулинарии применялось только в особых случаях вроде приезда в гости заклятых друзей: даже в небольших дозах оно было смертельным.

– Вина? – предложил Луш.

Шани отрицательно покачал головой:

– Не люблю, спасибо.

Луш взял высокий хрустальный графин и с удовольствием выкушал бокал южного шипучего в одиночку. Утерев губы и отрезав себе знатный кусок поросенка, он поинтересовался:

– Чего приехал‑то?

– Убедиться, что вы находитесь в Гервельте и не собираетесь в столицу, – сказал Шани и предложил: – Давайте поговорим начистоту.

Луш некоторое время молча жевал, глядя куда‑то в сторону окна, за которым в серебристой снежной дымке ровными стражами стояли сосны; пронзительная морозная синева неба резала глаза. Шани не торопил принца, отдавая должное завтраку. Со стороны это, должно быть, выглядело очень куртуазно: два господина благородного происхождения, истинные джентльмены, проводят чудесное раннее утро в компании друг друга.

Хельга наверняка уже проснулась. С испугом обнаружила, что осталась в избушке одна, и прочла его письмо. Шани подумал, что хочет вернуться живым. Очень хочет. Ему снова было куда возвращаться, и это дорогого стоило.

– Ну давай, – вздохнул принц. – От тебя все равно не отвяжешься, я чую.

– Итак, вы предприняли несколько попыток убить государя, – начал Шани.

Луш недовольно крякнул и уселся на стуле поудобнее.

– Я не позволил вам довести начатое до конца, и вы можете быть уверены, что не позволю и впредь. Как исполняющий обязанности шеф‑инквизитора я мог бы отлучить вас от святой Церкви прямо сейчас – за отказ поехать на войну. Вы понимаете, что это означает?

Луш скривил губы в неприятной ухмылке. Шани почувствовал, что наверняка целый охранный полк держит на прицеле незваного гостя и только и ждет сигнала, чтобы спустить рычаги арбалетов, – например, шелковый платок с монограммой, которым Луш сейчас обстоятельно и важно вытирает жирные пальцы, упадет на пол…

– Младич не подпишет, – сказал принц, но в его голосе не прозвучало ожидаемой уверенности. – В кресле шефа пока старый маразматик, а не ты. И патриарх не заверит.

Шани улыбнулся.

– «Старый маразматик» уже все подписал. Давным‑давно. И Кашинец заверил. Приказ о вашем отлучении и государева булла о лишении всех прав состояния лежат в моем сейфе. Если я не вернусь в столицу завтра к вечеру, живой и здоровый, то документу дадут ход. Перед Заступником все равны: и еретики, и ведьмы, и наследник престола. Думаю, количество ваших незаконнорожденных братьев дает его величеству выбор. И вряд ли среди них будут такие щепетильные, как я.

Шани блефовал напропалую и сам удивлялся собственной наглости. Разумеется, никаких бумаг подобного рода у него не было: Младич и Кашинец не настолько утратили здравый смысл, чтобы подписывать отлучение принца. Однако Луш об этом не знал и изменился в лице.

– Чего ты все с этой курицей возишься? – хмуро сказал он и быстро забрал у Шани тарелку. – Бери мясо, что ли. Отличный кабанчик, сам вчера застрелил. И водицы выпей, – принц поспешно всунул высокий бокал с водой в руку незваного гостя. – Да побольше, побольше.

Вода была ледяной, до ломоты в зубах. Шани осушил бокал и почувствовал себя лучше. Вовремя распробовал, как говорится.

– Ну как? – спросил Луш. – Попускает?

Шани кивнул.

– Спасибо, ваше высочество. Я так понимаю, что вы не оставите попыток ускорить встречу его величества с Заступником?

Луш недовольно отвел взгляд и промолчал, но Шани и не нуждался в его ответе.

– А я не оставлю вас в покое. И даю слово чести, что не позволю этого сделать.

Луш ухмыльнулся и придвинул к себе блюдо с густым соусом.

– Откуда у тебя честь? – промолвил он. – Ни роду ни племени.

– В последнее время это не совсем так, – сказал Шани, наливая себе еще воды. Дотронуться до предложенного принцем кабанчика он так и не рискнул. – Другой на моем месте давно бы втерся в доверие к государю настолько, что уже носил бы корону. А вы бы проводили время в подземной тюрьме инквизиции, и уверяю, что это не Заступниковы кущи. – Он сделал выразительную паузу и закончил: – Ситуация патовая, вы не можете этого не видеть. Как будем ее разрешать?

Луш пожал плечами.

– Не знаю. Все давным‑давно бы разрешилось, если б не такой ушлый тип, как ты. В любую дырку без мыла залезешь. – Он помолчал, по‑прежнему глядя за окно, и произнес: – Но, пожалуй, ты прав, нам надо прийти к какому‑то общему решению. Что ты предлагаешь?

– Не знаю, – ответил Шани совершенно искренне. – Разве что вы дадите мне честное слово, а я ему поверю.

В отличие от Земли, где понятие чести давным‑давно стало каким‑то милым атавизмом, слово дворянина в Аальхарне стоило очень и очень дорого, особенно слово наследника престола.

Луш вынул из‑за пазухи шнурок с нательной иконой, поцеловал тонкую золотую пластинку с ликом Заступника и серьезно произнес: