Мы нарушаем правила зимы

Пока ехали обратно, Левашёв всё время молчал: он поддерживал Софью в седле, чувствуя, как она доверчиво и благодарно прижимается к нему. Владимир не в силах был говорить и отвечать на похвалы собственному мужеству и находчивости. Он надеялся только, что сегодняшнее происшествие сможет сыграть ему на руку и поднять во мнении маменьки Софьи Дмитриевны, перед которой Владимир продолжал трепетать.

 

* * *

 

Левашёв вошёл в гостиную, где его ждала Елена – она никогда не ложилась, прежде чем он вернётся домой. Элен, как обычно, нежно поцеловала его. Отвечая на поцелуй, он решил: пожалуй, сейчас благоприятный момент для опасного разговора.

После того, как Левашёв спас Софью Дмитриевну, и её маменька убедилась, что дочь ничуть не пострадала, Софи долго говорила с ней наедине. Владимир всё это время сидел в кресле на террасе и курил трубку. Он ощущал сильную усталость и готов был просидеть так целую вечность, лишь бы не вести опять с Завадскими и их гостями пустопорожние светские беседы.

Должно быть он задремал и не услышал, как Софи выскользнула на террасу. Она легко подскочила в темноте прямо к нему, положила руки ему на плечи и первый раз коснулась губами его виска и щеки – невинно, даже боязливо.

– Я ещё не поблагодарила вас по‑настоящему, милый Владимир Андреевич! Я говорила с maman! Она убедилась наконец, что я люблю вас, и это не каприз и не легкомыслие! И ещё, она поняла, какой вы замечательный человек… Она согласна! Согласна!

Согласна! Согласна! Эти слова торжественным эхом звучали в ушах Левашёва всю дорогу домой. Итак, судьба и случай на его стороне! Ах, как же долго он к этому шёл! Владимир снова представил себя желанным гостем в ближним кругу его величества… Вероятно, он сменит графа Нессельроде на его посту, или займёт другую, не менее блестящую должность! И разве он не заслуживает этой чести?

Левашёв усадил Елену в кресло и передал ей чашку чаю с подноса, принесённого Марфой.

– Послушай, моя дорогая, я должен сказать тебе кое‑что, если ты не слишком утомилась сегодня. Не вижу повода откладывать… Элен! Ты не жалеешь, что у нас с тобой всё получилось… Вот так, как получилось?

Елена поглядела на него с некоторым удивлением.

– Разумеется, нет, милый.

– А скажи: если бы ты с самого начала знала, что нам не суждено никогда быть законными супругами, ты бы полюбила меня?

– Конечно! Разве я могла противиться моей любви? Я ведь и правда знала, что ты женишься не на мне – ну и что с того? – рассмеялась Елена.

– А то, что, как ты знаешь, овдовев, я всё равно не могу жениться на тебе, как бы я тебя не любил, – продолжал Левашёв, запинаясь, – ну, то есть… Если ты страдаешь от этого…

Он умолк на миг. Произнести Елене этот приговор оказывалось не так легко, как он думал. Особенно, когда она смотрела на него вот так: открыто, честно, уверенно. Владимир нервно затеребил рукава собственного сюртука.

– Отчего ты так говоришь? – удивилась она. – Да, я знаю, что мы не можем узаконить наши отношения. Если я и страдала, то это было давно и уже прошло. Нынче для меня главное, чтобы ты и наши дети были счастливы.

– Так вот, Элен, родная… Именно ради наших детей… Пойми, моё положение в свете и при дворе достаточно шаткое: я изо всех сил пытаюсь выкарабкаться из того позора, в который мой отец вверг наше имя и репутацию. Но моих усилий недостаточно, а я хочу обеспечить детям положение, которое теперь кажется мне недостижимой мечтой… И сделать это можно только одним способом.

Левашёв остановился передохнуть. Елена же спокойно ждала.

– Послушай, любимая, только не сердись. – Он пересел поближе и взял её руки в свои. – Я должен жениться второй раз. Коль скоро я не могу сочетаться с тобой законным браком, как бы мне не хотелось… Но я могу использовать своё вдовство на пользу нашим детям, нашему положению в свете.

Елена молчала. Молчала так долго, что Владимир был вынужден окликнуть её.

– Да? – рассеянно отозвалась она. – Прости, милый, я, кажется, не вполне тебя поняла. Задумалась, наверное.

Левашёв уже чувствовал, как струйки пота стекали по его груди и спине. Елена осторожно поставила чашку с чаем на стол, повернулась к нему и посмотрела ему в лицо своими светло‑серыми глазами – так, что ему захотелось сползти с дивана и укрыться где угодно, хотя бы под столом.

– Элен, любимая! Я вовсе не хочу причинять тебе боль! Но пойми, я должен на это пойти: ради детей, ради тебя и себя тоже! Мы обеспечим своё положение так, как не смели и мечтать. Мадам Нарышкина обещала похлопотать перед самим государем… Всё, что я должен сделать – это жениться на её дочери, совершенной пустышке и вертихвостке… – Владимир запнулся. Во рту у него пересохло.

Элен продолжала сидеть неподвижно и смотреть куда‑то в угол.

– Любовь моя, ты меня слышишь?

Последовала пауза.

– Да… – произнесла Елена почти шёпотом.

– И ты поняла, что я хотел сказать?! – спросил Левашёв чуть ли не с отчаянием.

Она снова помолчала, не глядя на него.

– Да… Поняла. Прости, я плохо слушала, но, кажется, поняла. Да, конечно, милый.

Владимир прерывисто вздохнул. Отчего‑то разговор с Еленой казался ему самым лёгким препятствием в этом деле, а выходило…

– Отчего же ты не смотришь на меня? Я сойду с ума, если ты будешь страдать… Элен! Наши отношения останутся прежними, я никогда от тебя не откажусь, даже если женюсь на десяти девицах Нарышкиных!

В эту минуту Левашёву казалось, что он говорит правду, по крайней мере он искренне верил в собственные слова.

– Элен, я люблю тебя больше всего на свете! Ты навсегда останешься со мной, слышишь? Ты меня любишь?!

– Да, – кивнула она каким‑то механическим движением. – Да, конечно, милый. Всё будет, как ты решил. Не беспокойся ни о чём.

– Ну вот, видишь… Я, признаться, чувствую себя просто ужасно, – пробормотал Владимир и потёр лоб. – Мне хочется, чтобы ты была рядом сегодня ночью…

Он подхватил Елену на руки и понёс в спальню, по дороге покрывая её лицо и плечи поцелуями. Она не сопротивлялась, не отворачивалась и не сказала ему больше ни одного слова, лишь молча подчинялась его ласкам… Владимир заснул страшно усталый после случившегося за день, и далеко не уверенный, что всё сошло благополучно.

Проснувшись на следующее утро, Левашёв не обнаружил Элен в своей постели и решил, что она пошла в детскую, как делала всякий раз. Но она не появилась и к завтраку. Владимир скривился: значит, всё же разобиделась и станет теперь дуться. Ну что же, придётся ему терпеть и умасливать её, иначе никак.

– Пойди‑ка, передай Елене Алексеевне, что я очень хочу её видеть, – приказал он Марфе.

Та пожала плечами, вышла и тут же появилась снова.