Мы нарушаем правила зимы

Глава 3

 

Анна сидела у себя, наверху в мезонине. На улице было по‑летнему тепло; уже расцвели одуванчики, что придавали городу радостный, беззаботный вид.

Она посмотрела вниз, на двор. Дом их хозяев окружал палисадник; ещё там был небольшой огородик, где хозяйка высаживала зелень, несколько яблонь и слив, кусты малины и крыжовника. Так как хозяйское семейство не могло позволить себе многочисленную прислугу, Арина Ивановна сама возилась с садом. В доме ей помогала старшая дочь, девушка лет пятнадцати, а стряпала на всю семью пожилая баба Маланья, – единственная из всей дворни, оставшаяся при хозяине.

Самого хозяина Анна и Клаша почти не видали: он жил в первом этаже, в дальней, отдельной комнате. Судя по всему, хозяйке совсем не улыбалось, чтобы жилицы увидели её супруга, бывшего подполковника лейб‑гвардии Семёновского полка, в нынешнем плачевном состоянии. Впрочем, тот был «тихим» пьяницей: песен не горланил, скандалов не устраивал, дружков и собутыльников не водил. Так что Анна была совершенно довольна нынешним местом жительства.

Арина Ивановна, полная, круглолицая и круглоглазая, с ранней сединой в тёмных кудряшках, вначале держала себя весьма сдержанно. Но постепенно отношения её с Анной сделались более тёплыми, и произошло это вот почему.

У хозяйки было двое сыновей и три дочери. Самый старший, как знала Анна, успел уже жениться и уехать. Второму сыну, Петру, сравнялось шестнадцать, и по сравнению со старшим, он был совершенным шалопаем: учился плохо, от военной службы упорно отказывался. В гимназии окончил курс кое‑как, затем поступил в кадетский корпус, но был выключен за неуспеваемость. Зато, ненавидя службу, Петруша страстно любил искусство. С отчаяния мать отдала его в театральную школу при дирекции императорских театров, но и оттуда он умудрился «вылететь» за недисциплинированность и дерзкое поведение. Хотя, по словам одного из наставников, мальчишка обладал недурными способностями и был вовсе не глуп.

Арина Ивановна махнула на него рукой. Сынок продолжал жить дома, пописывал стишки, поигрывал в любительском театрике, и по словам матери «что‑то там всё лепил себе из глины, вместо того чтобы делом заняться да семье помогать».

Первый раз, только что увидев Анну, шестнадцатилетний юнец буквально остолбенел, и очнулся, лишь получив чувствительный тычок от сестры. Когда же Анна и Клаша пили вместе с Ариной Ивановной чай, он присел на лавку и впился в постоялицу глазами. А когда его пригласили к столу, залился краской до самых ушей и выскочил во двор.

– Ну вот, Анна Алексеевна, ещё и докучать вам начнёт оболтус мой, – немного нервно проговорила хозяйка. – Вот уж я его! А вы его гоните к бесу, коли побеспокоит! Нет бы учиться, работать – вишь, на девиц глаза пялит…

– Ничего, я не сержусь, – с улыбкой отвечала Анна. – Известно, юноша ведь совсем.

– Вы, Анна Алексеевна, хотя бы скажите ему, что сердце ваше занято! – попросила хозяйка.

– Скажу, коли надо будет, ведь это так и есть! Потому что мой… жених, – Анна с трудом произнесла это слово, – он был вынужден… То есть, ему пришлось пока уехать…

Голос её дрогнул при этих словах, что не укрылось от хозяйки. Анна извинилась и встала из‑за стола. Уже выходя в сад, она слышала, как Арина Ивановна спрашивала Клашу:

– Переживает, тоскует по жениху Анна Алексеевна, да? Аж слёзки выступили у бедняжки…

– Да, – тихо ответила Клавдия. – Очень тоскует.

 

* * *

 

На следующее утро, когда Клавдия ушла в свой модный магазин получать очередной заказ, Анна купила газету и стала просматривать объявления, которые касались уроков. В почтенные семьи требовались няньки, гувернантки, горничные… Учителя или учительницу рисования искали лишь двое: в одном случае это была мать с детьми, жившая на другом конце города, куда невозможно было бы добраться. А во втором – какой‑то чиновник желал заняться живописью для собственного удовольствия.

Анна начала было переписывать адрес в блокнот, но остановилась. Чиновник, одинокий? Вспомнился барон фон Ферзен: её буквально передёрнуло. Нет, если и искать работу, то только в семьях с детьми!

В дверь постучали, резко и громко. Анна отозвалась, решив, что это Арина Ивановна – однако она ошиблась. В комнату просунул голову хозяйский сын Петруша, взволнованный и встрёпанный, словно воробей. Получив разрешение войти, он неловко протиснулся в дверь, будто боялся, что его сейчас прогонят.

Это был мальчик долговязый, длиннорукий, нескладный, с непокорными, тёмными, как у матери, вихрами. Впрочем, как сейчас отметила графиня Левашёва, у него было приятное, умное лицо, тонкий нос благородного рисунка и большие светло‑карие глаза. Белоснежную кожу покрывали веснушки – редкое явление, если обладатель их не рыжий.

– Как поживаете, Пётр Семёнович? – спросила Анна, видя, что отрок совсем законфузился.

Не выгонять же его сразу вон, на самом деле!

– Я знаю, – нервно и даже раздражённо проговорил Петруша, блестя глазами, – маменька уже настроила всех против меня, наговорила и вам, что я шалопай и лентяй! Пусть так. Я не заслуживаю уважения! Но я пришёл сказать вам… Я не могу молчать! Лишь увидев вас, я больше не мог спать, есть, и думать о чём‑либо другом!

– Милый Пётр Семёнович, – Анна едва удерживалась от смеха, – наверное, с моей стороны не будет большой самонадеянностью сообщить вам, что сердце моё несвободно! И едва ли я имею право выслушивать ваши признания – хотя это большая честь!

Брови юноши взлетели; казалось, он готов расплакаться.

– Это значит… Вы уже любите кого‑то?

– Да! – подтвердила Анна. – Более того: моя душа и сердце отданы ему раз и навсегда.

Петруша потерянно опустился на стул, на котором обычно работала Клавдия. Затем он вскочил, прошёлся по комнате, зачем‑то трогая мебель рукой: шифоньер, овальное зеркало на стене, рабочий стол, маленькую железную печурку…

– Вы знаете, здесь раньше жил мой старший брат? – спросил он. – Он единственный из всей семьи, кто не смеялся над моим увлечением… А потом он уехал. Маменька меня никогда не поймёт, а отец… Ну, словом, я ужасно одинок! Теперь появились вы; я думал… Я надеялся, чёрт возьми, что вы не станете смеяться надо мной! Ваше лицо, ваши глаза – это…

Он задохнулся и умолк, глядя на Анну страстно, и с мукой, затем встал и потерянно направился к двери.

– Обождите, Пётр Семёнович, мы ведь не договорили! А какое же у вас увлечение?

Петруша остановился.

– А вы не будете смеяться, и, подобно матушке, говорить, чтобы я лучше занялся делом?

– Честное слово, не буду! – заверила его Анна.

– Тогда подождите!