Шарм

Но если я это скажу, то буду выглядеть жалким, а этого с меня довольно. К тому же между Грейс и мной тоже нет настоящего электричества. Во всяком случае, в том самом смысле.

Наверняка это из‑за ковра, на котором мы стоим. Или из‑за погоды. Или…

– Ой! – вскрикиваю я, когда Грейс задевает меня плечом и мою руку словно пронзает молния.

– Извини! – восклицает она, отпрянув.

Но, когда мне становится ясно, что она хочет сказать что‑то еще, я просто качаю головой и бормочу:

– Может, это происходит из‑за того, что ты не сверхъестественное существо, а человек.

Она явно хочет мне возразить, но в конечном итоге, видимо, решает оставить эту тему, поскольку нам нужно обсудить вещи поважнее.

И я чертовски этому рад.

– Как я уже сказала, возможно, ты прав. – Она заправляет за ухо кудряшку и смотрит на меня, ожидая ответа.

Но мне нужно пояснение.

– Прав в чем?

– Прав в том, что все это делает мое подсознание.

– По‑моему, в этом даже сомнений быть не должно. – Я вскидываю бровь, стараясь не замечать, как близко друг от друга мы стоим. – Если только ты не делаешь это осознанно.

– С какой стати? – Она явно задета. – Поверь мне, я хочу выбраться отсюда даже больше, чем ты. Ведь Джексон и Мэйси наверняка ужасно беспокоятся обо мне.

Теперь уже я закатываю глаза:

– Ну еще бы. Мы же не хотим, чтобы малыш Джекси беспокоился, не так ли?

– Почему тебе обязательно становиться таким несносным, когда речь заходит о нем?

– Тебе кажется, что я сейчас веду себя несносно? – спрашиваю я. – Поверь, я еще даже не начинал.

– Почему‑то меня это не удивляет, – бормочет она, затем делает глубокий вдох и продолжает: – Но, если ты сможешь еще несколько минут держать себя в руках, думаю, у меня есть одна идея насчет того, как нам выбраться отсюда.

 

Глава 21

Не дави на жалость

 

 

– Грейс –

 

Я не знаю, что именно с Хадсоном не так, но он сам не свой. Вид у него сейчас как у перепуганного зверька, готового броситься наутек, стоит лишь кому‑то сделать движение в его сторону. И этот кто‑то, разумеется, я.

Чтобы проверить эту теорию, я делаю шаг в его сторону, и да, так и есть. Он определенно психует. О этом говорят и его дикий взгляд, и расширенные зрачки.

– Да ладно тебе, все образуется, – говорю я ему. – Мы что‑нибудь придумаем.

Хадсон кивает, но, когда я пытаюсь ободряюще положить руку ему на плечо, он опять резко отшатывается. Что ж… ладно. Намек понят. Ему очень, очень не хочется, чтобы я его касалась. Ну и пожалуйста. Я пыталась приободрить его, но мне и самой не хочется его касаться.

То, что нам надо действовать сообща, чтобы выбраться отсюда, вовсе не значит, что мы вдруг станем лучшими друзьями. Ведь он как‑никак тот, кто он есть.

Хотя… если мой план сработает, возможно, он не останется таким навсегда.

Он кивает и прислоняется плечом к ближайшей стене. Я не могу решить, потому ли он это делает, что это помогает ему выглядеть классно – а это действительно так, хотя я скорее умру, чем признаю это, – или потому, что иметь дело с обыкновенным человеком так утомительно, что ему нужно на что‑то опереться, чтобы не упасть.

– Ну и в чем заключается этот твой сногсшибательный план? – спрашивает он с ухмылкой.

– Я не говорила, что он сногсшибательный. Я сказала, что, по‑моему, он может сработать.

– Разве это не одно и то же? Или ты просто не хочешь признавать этого?

Господи, какой же он все‑таки козел. Теперь я уже не так уверена, что мой план действительно сработает. Ведь если ты хочешь превратить какого‑то человека в относительно приличного – и да, я знаю, что ставлю планку низко, но речь же идет о Хадсоне, – то тебе нужен податливый материал, нужна такая глина, из которой можно что‑то слепить.

Однако сейчас, когда на его лице играет эта дурацкая ухмылка, а по языку тела ничего не поймешь, он точно не выглядит податливым материалом.

И все же стоит попробовать. Я готова испробовать все, чтобы выбраться отсюда и вернуться к Джексону. Поэтому я делаю глубокий вдох и говорю:

– Я тут подумала и пришла к выводу, что, возможно, ты стал таким не только по своей вине.

Это стирает ухмылку с его лица, и он просто глядит на меня с непроницаемым выражением. Я смотрю в его глаза, ища там подсказку, но они тоже совершенно бесстрастны.

Я ожидаю, что Хадсон что‑то скажет, чтобы намекнуть, о чем сейчас думает, но он не произносит ни слова. А поскольку я терпеть не могу неловкого молчания, проходит всего несколько секунд, прежде чем я начинаю мямлить:

– Я вот что хочу сказать – я прочла запись в твоем дневнике, и, похоже, тогда ты был по‑настоящему хорошим парнишкой. Значит, потом что‑то случилось, что‑то, что сделало тебя таким.

– Каким? – тихо спрашивает он.

– Ну, сам понимаешь. – Я машу рукой. – Думаю, ты не станешь отрицать, что в твоем поведении есть немало такого, что говорит о социопатии, разве не так?

Он стоит, все так же прислонившись плечом к стене и скрестив лодыжки. Затем приподнимает одну бровь.

– О, в самом деле?

Я замечаю, что в его тоне звучат предостерегающие нотки, но не останавливаюсь. Я должна это сказать, если надеюсь вырваться отсюда.

– Но это потому, что у тебя было дерьмовое воспитание. Во всяком случае, если оно было хоть в чем‑то похоже на то воспитание, которое было у Джексона.

Он смеется, но в его смехе нет ни капли веселья:

– Это твоя первая ошибка. Поверь мне, Джексон и я были воспитаны совершенно по‑разному.

Я не знаю, что на это сказать, если учесть, что сейчас в его голосе звучит горечь. Я знаю, что в детстве Джексону пришлось несладко – и что ему и теперь приходится несладко. Его мать расцарапала ему лицо, так что остался шрам, потому что она обозлилась на него из‑за произошедшего с Хадсоном. Отсюда явно следует, что ему было тяжелее, чем Хадсону, даже если их растили не вместе.