Трудно быть феей. Адская крестная

Вон по весне лопнул банк «МММ» – три медведя по‑простому. Держали его Марья Потаповна, Михайло и Мирон Потапычи – два брата и сестра. Денежек с народа собирали целый год, обещая великие прибыли. И поначалу исправно те проценты выплачивали, а потом в одно прекрасное утро взяли да слились в южные края, что по ту сторону моря‑океана. А вкладчики с пустыми кубышками остались. Сыскари с ног сбились, да толку‑то: медведей и след простыл. Вот теперь чешет репу министр финансов короля Ересея Похмелевича, что делать да как разбушевавшуюся чернь успокоить и деньги в казну вернуть.

Соловей сыто ухмыльнулся в бороду, дожевал кусок грудинки вприкуску с горбухой каравая, запил пивом. Он‑то вклады свои со счетов медвежьих поснимал через полгода, крепко помня слова покойного батюшки: «Жадность полуверицу сгубила». Потому в наваре остался и ни медяка не потерял. А челяди, боярам да князьям жадность глаза застила, вот и погорели они все как один.

Соловей спрыгнул на землю, подобрал книжицу, перелистал страницы и вытащил закладку. Вздохнул протяжно, оглянулся по сторонам – не видит ли кто – и торопливо поцеловал карточку. И показалось ему, что Горынья Змеевна слегка бровки свои расхмурила и вроде как улыбается краешком губ своих сахарных.

Дочь Змея Горыныча была чудо как хороша! Русая, ниже пояса, коса толщиной с молодой десятилетний дубок, плечи широкие, бёдра крутобокие, брови вразлёт, ветреная чёлка, нос курнос, веснушки золотыми приисками по щёчкам румяным. Глаза что твоё море – сине‑зелёные. А уж грудь‑то, грудь! Не чета некоторым.

Ох, любил Соловей, Одихмантьев сын, славных дочерей русичей более всех жён на свете. Потому и любушку себе румяную да светловолосую приглядел. Хоть до сих пор и удивлялся: ну от кого у страшилища трёхголового такие дочки‑красавицы уродились? Тесть молчал, тайну не сказывал, про мать девочек не рассказывал. Даже ядрёный самогон на мухоморах Бабы‑яги за столько лет не помог: на крепкий узел завязал змеиное жало батюшка и молчал, как немой на допросе.

Соловей сердито засопел, отгоняя образ тестюшки и всех прочих некоторых, что ввели во искушение. Прошёлся до бурелома, поднял столетний поваленный дуб, открыв проход на поляну перед пещерой. Осмотрелся, огляделся, никого не обнаружил и зашёл внутрь горы. У дальней стены отвалил камушек и достал вещицу, замотанную в кожу выделанную, непромокаемую. Зачерпнул ковшиком воды из источника, напился от души, отёр от капель усы с бородой и вышел на свет божий. Возле входа присел в ветвях выкорчеванного дерева, уложил на камень перед собой поклажу и развернул.

Белоснежное блюдо сверкнуло на солнце и пустило зайчика, голубая каёмочка подмигнула разноцветными бликами, яблочко наливное прыгнуло прямо в руку Соловью‑разбойнику. Установив тарелку, запустил он фрукт по кругу. Вскоре донышко задрожало и показало картинку.

– Батя, ты? – прогудел басом кто‑то по ту сторону средства волшебной связи.

– Я, кто ж ещё? – ворчливо ответствовал Соловей‑разбойник. – Ну как там у вас? Как мать? Как сёстры?

– Матушка рвёт и мечет по‑прежнему, на охоту ускакала на дальние озёра. Лук свой богатырский со стены сняла, – прогудел старший сын и наследник Чудо‑юдо Соловеич.

Соловушка крякнул и в затылке почесал: не бывало такого сто лет в обед, чтоб супружница дарёное отцом оружие снимала. Да ещё и в даль такую из терема унеслась.

– А поехала на чём? – уточнил Соловей.

– Так на буланом, батюшка. Сама цепи с него поснимала, водой ключевой напоила, вскочила в седло – только их обоих и видели. Земля сутки дрожала от топота копыт, три дня солнышко не видать было за пылевым столбом.

Закручинился Соловей‑разбойник ещё больше прежнего. Нет, не простила его любушка, да и простит ли теперь – неведомо.

– Как сёстры? Подобру‑поздорову ли?

– Все в здравии. На днях к Пельке сваты приходили, да я их отправил восвояси: ни отца, ни матери дома нет. Так ревёт теперь белугой, дурында.

– Кто такие? Каких родов‑земель?

– Дык, с новых земель, что за морем‑океаном лежат. Ни роду, ни племени здешним свахам неизвестного, – пожал сажеными плечами в блюде старший сын Чудушка. – Ты‑то там как, батюшка? Может, надо чего? Так я примчу – привезу.

– Всего в достатке, – махнул рукой Соловей. – Не утруждайся. Стариной тряхнул, буйную молодость вспомнил. Всего вдосталь – не пропаду, – потеребил бороду, почесал в затылке. – Ты вот что, пошли соколиков тайно за матушкой присмотреть: не обидел бы кто. Всё мне спокойней будет. Пусть поохотится, дурь‑то выкинет. Глядишь, вернётся подобрей, так и сообщи мне сразу. А я уж с дарами‑подарками на поклон приду, мириться‑каяться.

– Добро, батюшка, – кивнул Соловеич.

– Ну бывай, на днях позвоню.

Соловей‑разбойник снял яблочко – донышко помутнело, картинка пропала. Укутав тарелку в кожу, поднялся он с места насиженного и понёс блюдо обратно в пещеру. Там его надёжней держать: не одну волшебную посудину для связи разбил легендарный злодей. Теперь опасался характера своего бешеного, прятал от себя подальше. А если кто связаться с ним захочет, так кольцо‑связка алым на пальце запульсирует и лик покажет в крупном камне. Захочет Одихмантьевич – ответит, не захочет – так и не пошевелится. Привалив камень обратно, Соловей набрал в туес живой воды, вернул на места поваленные деревья и полез в гнездо.

Вечерело. Солнце цепляло верхушки деревьев, воздух наполнился ароматом ночных трав и цветов. На границе Вечного леса засветились светляки, несущие вахту. Очередная лиса тихо скользнула в кусты, заняв наблюдательный пост. Соловей‑разбойник развалился в гнезде, закрыл глаза и щёлкнул пальцами. Закачалось лежбище на цепях, натянутых между семи дубов, убаюкивая грозного разбойника. Засопел он вскоре плавно, а потом и похрапывать начал тихонечко. Маковки деревьев лишь слегка склонялись к земле, как при ветре сильном.

И снилась ему Горынья Змеевна. Потчевала Соловушку любимая жена лакомствами заморскими, пирогами с грибами, ягодами мочёными, сидела напротив муженька за столом, подперев щёчки свои маковые ладошками белыми, и влюблённо, как в юности, поглядывала из‑под чёлки ветреной на бывшего разбойничка. Заулыбался во сне злодей, повернулся на другой бок, подложил обе руки под щёки и захрапел пуще прежнего.

Светляков сдуло в тот же миг, а продуманный лис‑разведчик, привязавший себя к веткам дерева, подлетал и опускался над землёй, словно шар воздушный фигуристый. Незаметной тенью скользнул от пещеры ужонок и помчал на доклад к фее Амбрелле, королеве Вечного леса, во владеньях которой засел лиходей.

 

Глава 3. Цвет настроенья – в стельку

Его величество Ждан Первый Беспардонович – в народе именуемый не иначе как «Наш Ждуняша» из‑за долгой холостяцкой жизни – приканчивал вторую бутылку горячительной гномьей смеси под названием «Северное сияние одинокого ерша». Напиток был убойным, а рецепт – секретным. Гномы хранили его втайне и передавали из поколения в поколение исключительно младшим сыновьям в устной форме из‑за боязни промышленного шпионажа.