Заклятие. Истории о магах

Но что следует иметь в виду, когда пишешь о волшебниках. Прежде всего, маг ограничен в своих возможностях. Существуют запреты, которые ни один маг нарушить не может, иначе это были бы не колдуны, а боги. Разумеется, ни один маг не будет служить при дворе. Придворный маг – всегда мошенник. Настоящему колдуну от коронованной особы ничего не нужно, у него есть свое. Ни один маг не станет делиться своими умениями с конкурентом, поэтому учеников волшебника не существует и тем более не бывает волшебных академий и прочей ерунды. А в «фэнтезне» все это присутствует в большом количестве. Маг может завести слугу, но не ученика.

Во многих рассказах, представленных в сборнике, постулируются дополнительные запреты на колдовство. Перечислять их здесь я не буду, всякий прочитавший книгу с легкостью их обнаружит.

А в остальном – приятного чтения.

 

Заклятие

 

– Кого там черти несут?

– Пустите переночевать!

– Проваливай! На постоялый двор иди. Там пустят.

– Где тот постоялый?

– В Медвежево, где еще… А у нас нет.

– До Медвежева десять верст. А уже темно и дождище ледяной. В такую погоду добрый хозяин собаку на улицу не выгонит.

– Вот сказанул! – хохотнули за дверью. – Я тебя не гоню, я тебя не пускаю.

Очень не хотелось упрашивать того, кто прятался за толстой, железными полосами прошитой дверью, но дождь и впрямь грозил перейти в мокрый снег, а в доме, всяко дело, было тепло.

– У меня деньги есть. Я заплачу.

За дверью хмыкнули, потом глухо стукнула деревянная задвижка. Мужик с горящей лампадкой в руках в упор рассматривал Возаха, видимо оценивая его платежеспособность.

– Шесть грошей, – произнес он наконец.

Шесть грошей за ночлег – безбожно дорого, но выбирать было не из чего, и Возах согласился.

В доме царил полумрак, единственная лампада не могла рассеять темноту, а другого света хозяева не жгли. От печки шло блаженное тепло и запах пшенной каши. Возах не выдержал и громко сглотнул.

– Хлеб да соль ешь свой, – быстро отозвался хозяин, – а у нас на гостей не наготовлено. Если хочешь, накормим за отдельную плату.

– На постоялом, – не выдержал Возах, – за шесть грошей и ужином накормили бы, и еще пива бы налили.

– Иди на постоялый, – согласился хозяин. – Я тебя не неволю.

Сидеть голодным и смотреть, как другие вечеряют, – занятие не из веселых, но и тому, кто ужинает под голодными взглядами, тоже кусок не сразу в горло полезет. Хозяину, разумеется, перечить никто не пытался. Хозяйка вытащила из печи большой горшок, вывалила кашу в деревянную миску, плеснула сверху конопляного масла. Домочадцы расселись вокруг стола. Во главе поместился хозяин, строго оглядел семью, многозначительно произнес: «Бог напитал, никто не видал», – и глянул на Возаха так, что всякому становилось ясно: пущенный в дом бродяга и есть тот самый никто, лишенный не то что права голоса, но и права взгляда. Затем он разрешающе стукнул ложкой по краю миски и первым зачерпнул кашу с самого верха, куда было налито масло.

Все дружно заработали ложками. О Возахе в эту минуту забыли даже те, кому было неловко садиться за стол, не пригласивши путника. Сам Возах от нечего делать разглядывал приютившую его семью.

Стариков в доме не было, так что хозяин царил полноправным большаком. Супруга его, худая, изработавшаяся до черноты, была схожа с кобылой: не загнанной, а попросту замученной недобрым владельцем. Существо ничтожное и безмолвное. Четверо детей: девчонка и трое парнишек. Девке уж невеститься пора, а она все в чернавках у доброго отца. Мальчишки тоже на подросте. Наверное, и еще были детишки, да добрый господь прибрал, не допустил такой‑то жизни. А больше потомства не будет: хозяйка и не стара, но утроба, надорванная неподъемной работой, никого выносить не сможет.

Едоки быстро гребут ложками. Только зазевайся – враз голодным останешься. Миска велика, так и семья не маленькая. Под конец хозяйка вынесла из‑за печки, из кухонного угла начищенный ведерный самовар. Вещь дорогая, у лапотников увидишь редко, чаще у купцов, мещан, дворянства средней руки. На постоялом дворе тоже есть, вдвое побольше здешнего. В деревне по пальцам можно пересчитать избы, где в трубе сделана круглая печура, куда можно подсоединить самоварную трубу, чтобы кипятить чай прямо в избе, невзирая на дождь и холод. Самовар покупается один на всю жизнь, посему прижимистому владельцу можно и мошной тряхнуть. А вот заварничек, исходящий паром на самоварной конфорке, чая в себе не содержал. На таких вещах, что выпьешь – и нет их, следует скопидомничать. Недаром, нанимая работника, богатый мужик особо оговаривает: «Чай, сахар – свой». Судя по запаху, вместо чая в заварник положили смородинный лист и душицу. Такой чай денег не стоит; послал летом детишек – они наберут сколько нужно. И сахара домашним не выдано ни кусочка. Богато живут, но прижимисто.

Из печи хозяйка вытащила еще один кашничек, совсем уже маленький. В кашничке оказалась брусника, паренная с морковкой, чтобы слаще было. Вот и не надо никакого сахара. Каждому дала помалу на ложке: хочешь – разом сглотни, хочешь – по капельке смакуй с чаем. Что осталось в горшке, поставила перед хозяином, этот ест сколько захочется.

Налила пустого кипятку и Возаху.

– На вот, пополощи кишочки.

– Спасибо на угощении.

Хозяин зыркнул недобро, но ничего не сказал. Воды человеку не дать – это уже грех.

Когда я ем, я глух и нем, а за чаем, хоть бы и травяным, можно и поговорить.

– Этот дядька – колдун? – спросил младший парнишка, кивнув на сидящего Возаха.

– Нищеброд это и бездельник, – недовольно ответил отец. – С чего ты придумал колдуна?

– Бабка Граня рассказывала, что ходят по деревням колдуны, просятся в дома на ночлег, а как их пустят, то у них потом власть над этими людьми есть: могут проклясть, а могут и чего доброго сделать.

– Ты больше дуру слушай, так и сам дураком станешь. Колдуны – они не такие. Вот я на ярманке видал колдуна, так тот был настоящий. Кафтан парчовый, весь в золоте, шапка высокая, глазищи страшные, черные. А как огнем дыхнул, то и меня ужасом проняло. Вот оно как… Только я ему все равно медной полушки не дал.

– А как бы он тебя колдовским огнем сжег?

– Не посмеет. На ярманке народу тьма… и начальство.

– Я бы ему дал копеечку. Чего жадиться‑то?

Бац! Деревянная ложка звонко впечаталась в мальчишеский лоб.