Матабар II
За самой стойкой, помимо открытого стеллажа с пронумерованными секциями, хранящими внутри по четыре ключа, обнаружился еще и пожилой мужчина. С повязкой на правом глазу, со сморщенным лицом, покрытым кожей, напоминающей кожуру переспелой вишни, он беспардонно ковырялся узловатым пальцем в длинном, горбатом, орлином носу. Залысина уже почти одолела его некогда, пожалуй, пышную шевелюру, а теперь по вискам струйками грязного ручья стекали несколько прядей жидких, седых волос.
Он носил замасленный желтый мундир, а синяя фуражка покоилась на вешалке, чуть ли не согнувшейся под весом армейской шинели – ровесницы старика. На груди, судя по всему – коменданта мужского общежития университета, висела одна единственная медаль. Начищенная до такого блеска, что в ней отражались лица первокурсников, сгрудившихся около бортика.
– Слушаем внимательно, рядовые! – гаркнул старик и тут же закашлялся в горьком, мокром кашле, после чего сплюнул в стоявшее внизу ведро и продолжил. – В казарме отбой ровно в двадцать часов!
– Двадцать часов? – шепнул один из троицы. – Что это?
– Так в армии часы считают, – ответил ему товарищ. – Это на армейский лад.
– Вечные Ангелы… а я думал Вит шутил, когда говорил, что новый комендант немного свихнулся на военной служ…
– Тише ты! Вдруг услышит!
Но комендант не слышал. Студенты говорили так тихо, что если бы не слух матабар, то и Арди бы ничего не разобрал.
– Разговорчики в строю! – но вот зрение старика пока еще не подводило. – После отбоя никого не впускаю и не выпускаю! Опоздаете – будете спать на улице. Это понятно?
Студенты что‑то неразборчиво пробормотали.
– Не мямлить! – рявкнул комендант и, вновь закашлявшись, опять сплюнул в ведро и, утерев губы рукавом, шлепнул ладонью… протезом ладони о стол. – Кто вздумает, что сможет из окна вылезти по своим скабрёзным делам, тот потом может не возвращаться! Выгоню! Баб тоже не водить! Увижу хоть одну юбку – вы пожалеете, что кто‑то когда‑то вам рассказал, что делать с отростком в ваших штанах! Колдовать в казармах запрещено! Хоть одна печать и вы вылете отсюда быстрее, чем пробка из бутылки шампанского! Теперь подписи ставим!
– А где?
– На своем ху… – старик не договорил и в очередной раз зашелся в кашле.
Дергаясь в судорогах, роняя желтоватые слюни на не самый чистый мундир (точно такой же, что носили лифтеры), он подвинул по столу табель с графами «Фамилия и Имя», «Число», «Подпись о том, что с распорядком ознакомлен».
– А теперь от каждого приказ о расположении.
– Что?
– Клятые пропуска! – рявкнул старик.
Студенты вздрогнули и протянули вперед выданные в секретариате бумаги. Комендант же достал из‑под стола огромную, толстенную книгу с шириной страницы в чуть ли не треть самой столешницы. Когда он её распахнул, то закашлялись, из‑за облака пыли, уже все.
Внимательно проведя пальцем по длинному перечню имен, он перелистнул несколько страниц, пока не нашел чистый лист. После чего, забрав пропуска, начал внимательно их читать и вписывать данные. Когда с этим было покончено, он забирал документ, убирал тот в ячейку стеллажа с номером комнаты, а взамен выдавал ключ.
– Можно ли выбрать комн…
– Нет!
– А можно потом поменяться с…
– Нет!
– А можно…
– Ничего нельзя! – скрипел комендант. – Следующий!
Троица, груженая сундуками и саквояжами, вместе с ключами удалилась по лестнице на верх, а вперед вышел Арди и протянул бумагу.
– Здоровенный какой, – фыркнул старик, – из‑за тебя, зараза, окоп глубже рыть!
– Наверное, – не очень понял посыла Ардан.
Комендант процедил что‑то неразборчивое и забрал пропуск. Внимательно его прочитав, он в который раз сплюнул в ведро, но уже без всякого кашля.
– Из этих, да… Из смесков… – проворчал он. – Кто грешник, то? Мамка? Батя? Кто с нелюдью согрешил? Хотя не важно. Фамилия еще знакомая какая‑то… слышал где‑то…
Ардан даже бровью не повел. Жизнь давно отучила его обращать внимание на подобные ситуации. Каждый раз растрачиваться на тех, кто относился к Первородным и полукровкам как‑то не так – никаких сил не хватит. Да и тем более медаль на груди старика выдавалась за «отвагу в бою». Так что, учитывая возраст и протез, комендант, несмотря на свой явно не самый приятный характер, заслуживал уважение.
Комендант снова нагнулся и достал уже другую книгу. Куда скромнее своей сестрицы. Переписав в неё данные пропуска, комендант убрал его в самый низ стеллажа и достал оттуда ключ.
– Спасибо, – поблагодарил Ард и направился в сторону лестницы.
– И все же… знакомая фамилия… – донеслось ему в спину.
Ардан же спустился по лестнице и оказался в тускло освещенном коридоре с низким потолком и полом, укрытым зашарканным зеленым ковром.
На номерке ключа значилось «1» и, по логике, комната должна была находиться в самом начале, но, на поверку, оказалось наоборот. Пройдя весь, весьма длинный, коридор, насчитав тридцать два помещения, Ардан, наконец, открыл дверь своего нового логова.
Тесная комнатушка, в которой едва помещались две двухъярусные кровати, стоявшие так близко друг к другу, что между ними нельзя было встать вдвоем. Впереди, у стены, на которой окно заменялось узкой полоской стеклянной заглушки практически у самого свода, расположился единственный рабочий стол с четырьмя ящиками.
Ни вешалки, ни, даже, шкафа, только открытый настежь сундук с четырьмя секциями, отделенными тряпичными перегородками.
И, судя по тому, что на кроватях, кроме простенького белья и шерстяных одеял, никого не было – Арди пришел первым.
– Это временно, – пообещал сам себе Ардан.
Он не то, чтобы был сильно избалован по жизни, но с самого детства привык к собственному углу. А здесь не то, чтобы этого самого угла не имелось, но, стоило перешагнуть порог, как грудь немного сдавило. Будто он снова оказался в лифте.
Что там Эмергольд говорила о боязни замкнутых пространств?
